Виктория Пешкова: "Каждому – по вере его", "Литературная газета" №18, 29 апреля – 5 мая 2009 г.

Ореол фатальности окутывает этот роман давно и развеиваться пока явно не собирается. Репутация несценичного произ­ведения тоже закрепилась за ним не вчера. Тем не менее сценических его версий, как у нас, так и за рубежом существует великое множество. По понятным причинам останавливаюсь толь­ко, во-первых, на московских, во-вторых, на ныне здравствующих. Первая постановка «Мас­тера и Маргариты», осуществлённая Юрием Любимовым ещё в 1977 году (с Воландом-Смеховым и Мастером-Филатовым), сменив не один состав исполнителей, идёт на Таганке по сей день. С 2000-го спектакль с таким названи­ем значится в афише Драматического театра им. Станиславского (режиссёр Сергей Алдо­нин), с 2001-го - в Театре Романа Виктюка. Итого - три. Плюс четвёртый - у Валерия Беляковича в Театре на Юго-Западе, 1993 года рождения, в котором Воланда много лет играл Виктор Авилов. Все перечисленные мною по­становки можно сравнить с витражами средне­вековых соборов - при общности сюжета цве­товая гамма «стёкол» и принципы «сборки» фрагментов в законченное произведение у каж­дой свои. Зрителю лишь остаётся выбрать ту, в «подлинность» которой сможет поверить.

И вот Валерий Белякович приводит Волан­да и компанию во МХАТ им. М. Горького. Кстати, для булгаковских героев это отнюдь не первый визит на мхатовскую сцену. В 1983 году Владимир Прудкин поставил спек­такль «Бал при свечах». Событием он тогда не стал, зато явился своеобразной «визой», от­крывающей театральным интерпретациям ро­мана все или почти все цензурные кордоны.

Выбор режиссёра для новой постановки булгаковского шедевра во МХАТе представ­ляется мне столь же закономерным (Беляко­вич ставил здесь не раз), сколь и рискован­ным. Возьму на себя смелость предположить, что ему нежданно открылось очевидное: то, что в 93-м воспринималось как новаторство, за шестнадцать лет успело обрести строгость академизма, и на сцене театра, который духу академизма не изменяет ни при каких обстоя­тельствах, будет существовать более органич­но, чем на родных подмостках. Спектакль, по­жалуй, можно было бы счесть прямым пере­носом, если бы не существенные различия в эстетике театра-донора и театра-реципиента.

Как это часто с ним бывает, в «Мастере и Маргарите» Белякович един в трёх лицах - ав­тор текста инсценировки, режиссёр и сцено­граф. Бережное отношение к первоисточни­кам для него не догма, а руководство к действию. Но в данном случае мощнейшая энергетика романа была умножена недюжинной энергетикой самого режиссёра, по праву счи­тающегося мастером модулирования экстре­мальных переживаний. Эффект получился за­предельным. Слишком яркий свет ослепляет, слишком громкий звук - оглушает. Так и сверхударная доза энергетики в какой-то мо­мент отключает сознание, и сопереживание уступает наблюдению - срабатывает механизм психологической самозащиты. К тому же и внутренний ритм спектакля выстроен как поч­ти вертикальный взлёт, хотя для такой слож­ной вещи больше подошла бы «лестница»: подъём-плато - подъём-плато. В результате спектакль, идущий более четырёх часов, тре­бует от зрителя чрезмерной концентрации сил.

Сценография, как и в «юго-западной» вер­сии, выдержана в духе minimum minimorum - только листы жести, которые по воле режис­сёра превращаются то в листы не горящих ру­кописей, то в стены московских домов, то в ко­лоннаду дворца Ирода Великого, а то и в крес­ты на Голгофе. Преданность минимализму за­ставила режиссёра оставить лишь два пласта романа - библейский и инфернальный. Быто­вой лишь намечен, при отсутствии реквизита и условности декораций иначе и не получилось

вой колоннаде - вневременно и надземно.

Лаконизм впечатляет. Впечатлил бы ещё больше, если бы не... несоразмерность прост­ранств. То, что на маленькой «юго-западной» сцене воспринимается как целый мир, на огром­ной сцене МХАТа выглядит как декорация, кото­рую не успели полностью выстроить. «Свобод­ной воды» слишком много, и актёрам на ней не слишком уютно. Вот они и крейсируют по ней во всех направлениях, компенсируя недостающие конструкции крылами своих развевающихся одежд. Костюмы (художник Е. Еловикова) безу­пречны и по соответствию эпохе, и по духу рома­на. Единственный сбой - парижский шик полу­чился не совсем парижским: наряды, обретённые московскими дамами за кулисами варьете, слиш­ком уж смахивают на кабаретный реквизит.

Кстати, сеанс чёрной магии провели с учас­тием зрительного зала. Наряды, правда, не ме­няли - «все в парижском пришли», отшутился Коровьев, но червонцы с потолка летели. Во­обще же спектакль в лучших традициях МХА­Та получился многонаселённым: в ресторане Грибоедова среди танцующих пар яблоку было упасть негде, в клинике у профессора Стра­винского ординаторов - целый курс, что уж  говорить о бале, устроенном мессиром.                        

Ожидалось, что на премьере Воланда бу­дет играть сам Белякович (он заявлен в про­граммке в первом составе), не раз сетовав­ший на свою актёрскую нереализованность, но сия миссия была поручена М. Кабанову, что с точки зрения ансамбля - благо. Его Во- ланд меньше всего похож на всё познавшего и всё пережившего мудреца. Это такой хули­ган, который, сколько ни живи он на свете, всё равно будет удивляться миру сам и удив­лять других. Он не столько правит миром Тьмы, сколько наслаждается эксперимента­ми, которые не устаёт ставить в первую оче­редь ради собственного удовольствия и толь­ко во вторую - по согласованию со своим ви­зави из мира Света.

Для такого Воланда выбор такой Марга­риты (И. Фадина) как минимум странен - не­укротимый темперамент сведён почти на нет плохо скрываемой истеричностью. Актриса играет ведьму с самого начала, ещё на «пара­де» персонажей, а ведь она должна ею стать. Динамика отсутствует, нас ставят перед уже свершившимся фактом, что гораздо менее ин­тересно, чем следить за трансформациями женской души. Поверить в то, что эта женщи­на любила Мастера задолго до того, как уви­дела, не получается.

А. Титоренко (Мастер) как-то уж слишком срединен. Понятно, что его место в конечном итоге оказывается между Светом и Тьмой. Он не заслужил Света, ибо сдался, отказался от борьбы за свой роман и предал любившую его женщину. Он не хочет, не способен жить, он в состоянии только существовать. Лучшего мес­та, чем вечный приют, для этого занятия и не придумаешь. Но актёру, видимо, не хватило собственной индивидуальности для построения этого весьма неоднозначного образа, его Мас­тер более схема, чем живой человек. Особенно на фоне супер-ведьмы Маргариты.

Примерно такой же перенос акцентов полу­чился и между Иешуа (А. Чубченко) и Левием Матвеем (М. Дахненко). Конечно, смирение сы­грать сложнее, чем яростное сопротивление бо­жьей воле. Такое впечатление, что артист ещё только нащупывает путь к своему герою, а вот Дахненко сливается с образом мгновенно. Ему веришь ещё до того, как он произносит хотя бы слово.

Ещё одна безусловная актёрская удача - Понтий Пилат. Для В. Клементьева в его ге­рое важна вовсе не трусость, а отчаяние силь­ного и умного человека. Его прокуратор не жесток, он адекватен обстоятельствам. Для себя он всё решил, но оказался бессильным против системы. Он не трус хотя бы потому, что находит в себе силы для противостояния, и уже за это достоин уважения и если не Све­та, то Мира.

К сожалению, у Беляковича не получилось одарить свиту Воланда «сценическим» равноправием. Гелле" (Е. Кондратьева) и Бегемоту (А. Наумов), несмотря на хорошо читающийся потенциал, приходится только играть своего ко­роля, тогда как Коровьев (Г. Иобадзе) и Аза­зелло (А. Оя) имеют возможность проявить се­бя во всей красе: им не откажешь ни в филиг­ранной пластике, ни в динамике проживания своих судеб, ни, наконец, в просто инферналь­ном обаянии.

Когда заходит речь об инсценировках ве­щей не просто классических, общеизвестных, а горячо и преданно любимых многими и многими, полярное разделение мнений не ис­ключение, но правило. У каждого своё пред­ставление о том, каким может (или ни в коем случае не может) быть тот или иной персо­наж. По законам неумолимой теории вероят­ностей взгляд читателя, ставшего зрителем, просто не может стопроцентно совпасть со взглядом создателей спектакля. На вердикт влияют не только их мастерство, но и «по­грешность» приближения этих самых взгля­дов. Лукавый Воланд в финале изрекает ста­рую как мир истину - каждому по вере его. Во что верим, то для нас и истина. 

 

← Назад	29 . 04 . 2009